В нашей семье никогда не пропускали ни одного фильма, ни одной передачи с ее участием. Она появлялась на экране в шикарном наряде и пела куплеты шансонетки, а потом в скромном невзрачном платье пела военные песни. И все было одинаково искренне. Вот она и есть настоящая звезда, примадонна, дива. Она светила даже в самые тусклые советские времена, и при всей звездности всегда была «своей», родной, смешной, энергичной, красивой. Всегда жалко, когда уходят талантливые люди. Но сейчас что-то особенное. Гурченко — это часть нашей культуры, даже больше — нашей ментальности. Ее образ, и киношный, и телевизионный, давно разобран на цитаты. Такой, как она, больше нет и, наверное, не будет. Мне грустно до слез. Вечная память.

Первый раз я услышал песню «Je Suis Malade» давным давно в спектакле Романа Виктюка «Служанки». Я помню, что постановка произвела на меня сильное впечатление, но эта песня потом осталась в памяти как что-то отдельное, не фоновое. Песня жила сама по себе, со своей внутренней драмой и историей, как будто весь спектакль служил лишь комментарием к ней. Тогда даже моих более чем скромных познаний во французском хватило, чтобы понять о чем пел этот низкий хрипловатый голос: о том, как любовь в отчаянии одиночества становится болезнью, когда не можешь ни о чем думать, а весь мир становится отвратительным и чужим. Это было спето так, что, казалось, это именно я так чувствовал, и именно со мной это происходило.

Много позже я увидел запись выступления Далиды. Это был больше чем художественный образ, это была жизнь, которую она проживала раз за разом, исполняя эту песню. Здесь был и творческий успех, и бешеная популярность, и сумасшедшая любовь, и практически потеря зрения, и трагическая утрата близких людей. После самоубийства Далиды мысли о смерти в этой песне звучали почти пророчески.

Песня «Je Suis Malade» была написана в 1973 г. французским композитором и певицей Алис Дона (Alice Dona), слова к песне написал ее первый исполнитель Серж Лама (Serge Lama). Однако популярной эта песня стала именно в исполнении Далиды. См.: Французский текст и перевод на русский.

Эту песню перепело огромное количество исполнителей, но лишь немногим, как мне кажется, удалось передать ее особый драматизм. Привожу несколько примеров того, как у разных исполнителей, в разной манере, даже на разных языках рождаются совершенно разные образы этой песни. (далее…)

Антону Скребкову

У меня с театром особые отношения. Все, что я когда-либо видел и слышал с театральной сцены за свою жизнь, у меня вызывало только два типа реакции: либо бешеный восторг, либо бешеную ярость от обиды за издевательство над драматургией и литературой.

Восторг, как правило, возникает от того, что происходящее на сцене неожиданно открывает даже в сто раз читанном тексте такой смысл, о котором ты даже не подозревал, детали и метафоры постановки вдруг делают все пространство спектакля семантически напряженным, ты понимаешь, что режиссер поработал с текстом как филолог и не просто точно воспроизвел литературный материал, а попытался своими средствами донести до тебя именно то, что драматург этим всем хотел сказать. Такое ощущение открытия у меня было, например, однажды на спектакле «Мастер и Маргарита» в постановке литовского режиссера Оскараса Коршуноваса.

Хотя многое, конечно же, зависит от зрителя. Когда я был еще ребенком, областной театр приехал с гастролями в поселковый клуб с незамысловатой пьесой о нескольких стариках, живущих в почти пустой деревне и надеющихся, что к ним когда-нибудь кто-нибудь придет. По ходу пьесы персонажи ссорились, мирились, плакали, смеялись — нечего особенного, но это была какая-то другая жизнь, показанная настолько правдиво, что она как будто была на самом деле. Там был такой эпизод: один из героев вышел на авансцену, посмотрел куда-то в темную даль зала, как будто неожиданно что-то увидел, и с сильным волнением, обращаясь к другим персонажам, сказал: «Смотрите! Идет кто-то!». В этот момент весь зрительный зал оглянулся назад. Эпизод скорее комический, но очень хорошо иллюстрирует воздействие театра, которому верят.

А есть совершенно другой театр, он существует или сам по себе, или для околотеатральных бабушек. Здесь играют то, что написано, не терзаясь осмысливанием. В нижегородском академическом театре драмы в 2003 году поставили спектакль по пьесе С.Моэма «Священное пламя». Театр, который все 90-е беспробудно играл комедии, вдруг решил взяться за одну из самых нетипичных пьес Моэма, которую из-за особой художественности диалогов вообще трудно понять как играть. Маразм был на столько крепок, что мы с моей коллегой весь спектакль беспрерывно хихикали на самых драматичных местах. На нас уже стали недовольно коситься со сцены, а одухотворенные искусством бабушки-театралки, сурово грозили нам свернутыми в трубку программками, готовясь в любой момент вывести нас под белы рученьки. Когда заслуженная артистка, изображающая пожилую мать, убившую своего сына из милосердия, вышла произносить слезоточивый монолог, повествующий об оном событии, мы уже не могли сдерживаться, настолько смешны были ее ужимки и трагические интонации.

Однажды в одном из московских театров смотрели «Идиота» по Ф.М.Достоевскому. В зале было от силы человек десять, и мы уселись в первом ряду. Через 20 минут после начала спектакля Марина, не выдержав стресса, ушла пить коньяк в буфет, мы с Сашей остались. По сцене расхаживала Л.Чурсина, изо всех сил изображающая юную камелию Настасью Филипповну. Она сверкала глазами на пустой зал и выкрикивала заплетающимся языком свои реплики в адрес других актеров. В какой-то момент она замолчала и неожиданно преобразилась. Она держала долгую паузу, а ее лицо в этот момент отобразило вдруг просто невероятную глубину чувств, где было и отчаяние, и унижение, и гордость, и гнев за поруганную честь. На секунду это была сама Настасья Филипповна, у меня даже мурашки по спине пробежали, настолько неожиданно из техничных театральных завываний актрисы прорвался правдивый образ. Пауза затянулась, и я обратил внимание, что Настасья Филипповна Барашкова-Чурсина с самого края сцены смотрит куда-то на первый ряд рядом со мной. Я проследил за ее взглядом и, к своему ужасу, понял, что она смотрит прямо на Сашу, который в этот момент самым непосредственным образом сладко спал, откинув голову назад. Я толкнул его в бок, он пошевелился, недовольно посмотрел сначала на меня, потом на Чурсину, а потом протяжно так зевнул. Он проснулся, и спектакль продолжился в обычном режиме. После антракта мы в зал не вернулись, хотя еще пара Сашиных всхрапываний на первом ряду, и мы спасли бы спектакль.

Таких историй у меня и моих друзей целый миллион. Эффект «Наташи Ростовой в театре» неизменно срабатывает почему-то несмотря на возраст. Особенно когда чахоточную Виолетту в «Травиате» играет оперная дива в три обхвата, а Офелию — чернокожая акселератка с бицепсами.

В 2004 году в Софии мне удалось посмотреть «Три сестры» А.П.Чехова в постановке режиссера Стояна Камбарева. Режиссер ушел из жизни в 1998 г., но актеры сохранили спектакль и играли его для нас бесплатно специально в память о великом драматурге в год столетия со дня его смерти, но и в память о своем режиссере. Спектакль шел на болгарском языке, но это было совершенно не важно, тем более, что текст пьесы мне хорошо известен. Актерская игра, музыка, реквизит, сценические трансформации пространства — все было невероятным попаданием в смысл и эстетику Чехова. Ощущение уходящей надежды в конце спектакля было настолько личным, что становилось жутко. Вот это был настоящий театр. Но, к сожалению, таких историй у меня очень мало.

И глядя с высоты на крыши,
Несли такой безумный бред,
Что даже ветер дуть стал тише
И меньше пачка сигарет. © (далее…)

Первосентябрьская суета вокруг сама собой напоминает об ученических и преподавательских годах. Сегодня вспомнился один эпизод.
Будучи еще совсем молодым преподавателем, я с трудом поднимался по утрам к первой паре, особенно когда личная и общественная жизнь заканчивалась незадолго до звонка ненавистного будильника. В одно прекрасное утро я проснулся и с ужасом обнаружил, что будильник или не прозвенел, или не был услышан, несмотря на то, что был вполне будний день. Потенциальное опоздание было критичным, поэтому душ и завтрак автоматически перенеслись на после работы.
Побросав книжки в рюкзак, я выскочил из дома и рванул на трамвайную остановку. На подходе к остановке выяснилось, что я забыл дома проездной, поэтому пришлось бежать обратно, скользя по подтаевшему гололеду. Потом сломя голову вернулся на остановку, но, как и водится в подобных случаях, все трамваи только что ушли.  Я представил, как меня ждут студенты, собравшиеся к восьми утра, подумал о такси, но так как наличности в кармане было не достаточно, решил бежать пешком. Дорога до университета занимала в таком случае всего 15 минут.
Здесь нужно пояснить, что была весна и жуткая оттепель. Естественно, пробежав несколько метров, я поскользнулся и с разбегу грохнулся в грязную лужу. Выхода не было, кроме как возвращаться и переодеваться. Искупавшийся в грязной холодной воде, я ломанулся назад, по дороге жалуясь на судьбу в самых непреподавательских выражениях. Дома, как ответственный работник, я решил позвонить на всякий случай в деканат, мгновенно сочинив захватывающую историю про неожиданно прорвавшуюся канализацию, затопившую десять этажей нашего двухэтажного дома, но в деканате, собаки, почему-то не брали трубку.
Я снова и снова представлял бедных несчастных студентов, приехавших через весь город к первой паре, а также свое частое недовольство их опозданиями, поэтому собрал последние остатки своей жалкой зарплаты и поймал машину.
Практически на автопилоте я влетел в пустой учебный корпус, столкнувшись с вахтершей, которая посмотрела на меня как на сумасшедшего. Собственно она была почти права.
Пройдя еще несколько шагов, я почувствовал, что мне становится дурно. Дело в том, что на вахтерском столе я случайно заметил стеклянную банку с жиденькими ветками мимозы. Осознание того, что сегодня восьмое марта и выходной, пришло как-то сразу.
Я ехал домой и проклинал вахтершу, университет, студентов, систему образования, весь женский род, государство, единую тарифную сетку, погоду и себя вместе с ними.
Вот такая история.

Каким удивительным образом иногда работает наше сознание. Повседневные бытовые мелочи, случайные встречи, телефонные звонки и мимоходом брошенные реплики порой причудливо переплетаются, складываясь в ощущение, потом в мысль, а мысль тянет за собой воспоминания. Я люблю иногда просто посидеть в одиночестве и порыться в своей памяти, выуживая оттуда какие-то малые кусочки в виде жестов, слов, выражений лиц, предметов, которые вдруг необъяснимо становятся очень важными. Вот почему-то вспомнилось сегодня. (далее…)